|
ИСТОРИЯ КАРАМЫШИНСКОГО ПРИВИДЕНИЯ
Всякий раз, касаясь материй особенных, порой переходящих грань не- обычайного, мы непременно задаемся извечным вопросом: так ли уж непо- хожи они на прочее, привычное нам, либо, напротив, несут в себе неко- торые черты несомненного сходства - и в этом сходстве, зачастую, об- наруживают нечто пугающее. Право, едва ли не каждый, слывущий экспер- том в области таинственного, скажет вам, к примеру, что суть любой истории о привидениях - история полупреодоленного зеркала, одинаково мучительная для обитателей разделенных им реальностей, причем всякий стремится привнести туда всю ту мишуру, что переполняет его бытие. И в этом, возможно, таятся как раз те самые корни мучительности и стра- ха, о которых все говорят, и которые, как правило, первыми становятся заметны постороннему. Применительно к нашим краям, это означает рас- цвечивание подобных рассказов историософской патиной да некоторое усложнение оптики: вместо одного зеркала является система, с каскадом взаимных отражений, порою несколько искривленных, как и подобает при недостатке перспективы. В самом деле, фамилии наши не столь старинны, особняки не столь причудливы и извилисты в планировке, а убийства не- измеримо циничнее - порою до полного исчезновения грани между публи- кой черной и публикой чистой - и едва ли способны вскормить даже уезд- ного фельетониста. 1. Нижеследующая история привидения дома Карамышинских в целом соот- ветствует подобному взгляду на вещи - началом ей будем считать крах Объединенного Акционерного Общества Мукомольных Предприятий Северной России, детища инженера Аполлинария Максимовича Карамышинского, вдохновителя строительства Каргопольского, Нового Чухломского и Большого Солигалического элеваторов. Созданное в ту благословенную эпоху, когда удачно подхваченная концессия могла озолотить в два-три года, а раз- личного рода акционерный капитал рос, как бамбук в Манчжурии, Общес- тво Мукомольных Предприятий даже на общем фоне выделялось удачливос- тью вложений - и все быстрее приближалось к тому, увы, неизбежному состоянию, когда глухое взаимное недовольство акционеров, прежде по- коившееся на задворках ежечасных безотлагательных забот, вдруг нахо- дит себе дорогу и устремляется широким безостановочным потоком, как пшеница на току этого самого Каргопольского элеватора. К чести Апо- ллинария Карамышинского, следует отметить, что он был прежде всего русским инженером - то есть существом, как бы изначально склонным к перманентному пребыванию в наркотическом трансе, и из всех возможных видов подобного транса выбравшим транс большого труда. Стоит ли по- яснять, что когда к июню 1896 года работы на всех практически объек- тах Общества замерли, у Аполлинария Максимовича началась ломка, по- добная той, что испытывает заядлый морфинист в лечебнице доктора Хед- лунда. Некоторое время он не давал себе покоя - метался между акцио- нерами, пытаясь объясниться, сгладить противоречия, потом предпринял отчаянную попытку взять новый кредит в Волжско-Камском банке - все было безрезультатно. Рабочая лошадка Карамышинский оказался не в сос- тоянии понять вещи, в сущности, весьма несложной для человека иного склада. Все же ему объяснили. Старший сын жены от первого брака, Владимир Карамышинский, стараниями Аполлинария Максимовича введенный в состав правления за два года до краха. Словами, каковыми обычно изъясняется со своими жертвами околоточный надзиратель, выпускник Мюнхенской Тех- нической школы Володя Карамышинский поведал своему приемному отцу следующие истины: 1. Ни г-н Николаев, ни г-н Шлюссельбаум, ни даже Волжско-Камский Коммерческий банк в целом не заинтересованы в дальнейших перспективах Общества Мукомольных Предприятий; 2. Виновником катастрофических неудач, постигших Общество, в гла- зах его акционеров, без сомнения, является председатель правления означенного общества, г-н Карамышинский Аполлинарий Максимович. 3. С целью компенсации потерянных капиталов господа акционеры, безусловно, предпримут судебное преследование виновника разорения означенного общества. С этого дня Аполлинарий Максимович сломался. И без того весьма мягкий и податливый с домашними, он сделался в полной мере нелюбимой игрушкой в руках своей жены и приемного сына. Силы его день ото дня таяли, их едва хватало, чтобы выйти к обеду - домашние почти не гля- дели на него. Он осунулся, все время бормотал что-то себе под нос и ничуть не напоминал того вальяжного господина, что Наполеоном смотрел с портрета в гостиной. В конце октября Владимир отравил его кадмиевой солью. Он сделал это блестяще: когда теряющий остатки сил Аполлинарий Максимович поднялся к себе наверх, Владимир вошел к нему в кабинет и рассказал все - о том, что если верить доктору Щербакову, милому ста- ричку, пользующему их семейство уже два десятка лет, спасение невоз- можно; что есть дом, жена и горячо любимые младшие дети, и ради их грядущего счастья не следует наводить на всех сыскное и т.д. Потом он вышел, чрезвычайно тщательно закрыв за собой дверь кабинета. Выстрел раздался прежде, чем Владимир успел спуститься в гостиную. Аутопсии удалось избежать. 2. В канун Рождества 1899 года Владимир, девять месяцев как похоро- нивший мать, отпустил прислугу по домам и, едва лишь пробил час по- полудни, наскоро одевшись, сам выпорхнул прочь. Извозчик его уже ждал. Владимир неуклюже взгромоздился в экипаж, попытался еще глубже утонуть в теплый мерлушковый мех и наконец сплю- нул, как бы ни к кому не обращаясь: - На острова... - С Рождеством Христовым, барин!.. Н-но,.. ленивая... - радостно зацокал языком извозчик - Эт-то мы... мигом... домчим... остыть не успеете! На Елагином у Дервиля Владимира знал каждый, начиная со швейцара - метрдотель отвел его в кабинет, поздравил с праздником, справился о здоровье домашних, посетовал на неустойчивость зимней погоды и, на- обещав "сей же час прислать мальчика", хотел уже было удалиться. - Да, вот что, Платоныч... нельзя ли это... телефон... Дородный Платоныч расцвел: - Как же-с, Владимир Кириллыч... конечно-с... извольте со мной тогда... - Барышня, 2-7-5-4... да, 2-7-5-4... алло... Катерина?.. - Ты? Владимир? Ты с ума сошел... Звонить сюда... Муж... - Не говори ерунды - Осип сейчас добросовестно трясется в поезде где-нибудь в недрах Гродненской губернии. Я это знаю доподлинно... - Да, но я... Владимир досадливо поморщился, словно бы раскусив невзначай горошинку черного перца: - Послушай, Катерина, знаешь, я ненавижу этих чахоточных барышень между нами, понимаешь?.. Да... Я у Дервиля... конечно,.. только при- шел... Да, приезжай... Жду. ...В начале седьмого они вывалились из ресторана, теплые от вина и веселые. Извозчик, сутулый, похожий на аиста, увалень, предвкушая праздничные чаевые, являл чудеса лихости - благо путь на Петербург- скую сторону был недлинен, и седоки действительно прибыли по назначе- нию, практически не растеряв приобретенной у Дервиля свежести. Влади- мир отпустил дворника, дав ему рубль. За несколько часов его отсутствия дом как будто постарел: то сос- тояние предпраздничного вожделения, которое подпитывало Владимира до его отъезда к Дервилю, словно бы испарилось, и теперь, напротив, уже Владимир заражал стены собственной ажитацией - так, быть может, рот- ный командир, подымая в атаку своих бойцов, мгновение спустя, опус- тошенный, сам оказывается увлекаем порожденным им движением множества людей... - А где же сестры твои, Владимир? Перебиравший левой рукой клавиши фортепиано в гостиной, Владимир не сразу уловил смысл вопроса: - Сестры?.. Они в Лондоне. С осени. В заведении мисс Кэмпбелл, я разве не рассказывал тебе? Их не отпускают даже на наше Рождество... Катерина чуть заметно нахмурилась: она не рассчитывала оказаться в пустом доме, один-на-один с Карамышинским. - И что же - ты скучаешь по ним? Владимир рухнул ладонью где-то в недра второй октавы. Несколько мгновений в воздухе висела стыдливая путаница несовместимых звуков, потом с деревянным стуком упала крышка. - Что? Скучаю?.. Да нет, я привык как будто... Они и прежде жили своей жизнью - мы едва виделись... Пока мать была жива, я еще... - А что это такое здесь, на столике?.. Бальмонт?.. ... Они слонялись по комнатам, трогали предметы, книги, бросали друг другу случайные фразы и вдруг словно бы неожиданно столкнулись лицом к лицу. Владимир взял Катерину за локти и притянул к себе. - Ах... Владимир... - Господи... Какую чушь... мы несем... столько времени... - Влади- мир почти захлебывался от возбуждения; он стиснул Катерину в объяти- ях, руки его стали шарить в ее одежде. - Не надо... Володя... слышишь... не надо... Он пальцами дотронулся до ее сосков, ощутил кожей знакомую дрожь не- уверенности, испытываемую всякий раз, когда он прикасался к новой женщине. - Володя... послушай... это грех... я замужем... Осип... - Оставь... твой выкрест... его ничего не волнует кроме биржевых сводок... - Ты не прав, Володя... он очень религиозный... человек... больше, чем мы с тобой... он искренне... - и вдруг она с силой рванулась прочь. Не ожидавший этого Владимир разжал объятия, и мгновение спустя Катерина уже бежала от него. "Зачем я делаю это?" - мелькнуло в ее голове, но ноги уже несли ее вниз по лестнице. Следом, опрокидывая стулья, бросился Владимир. Не помня себя, она влетела в столовую и вдруг от неожиданности остановилась: в дальнем углу, возле буфета стоял среднего роста пол- новатый господин во фраке и что-то цедил из графина в коньячный бо- кал. В первый миг Катерина подумала, что это кто-то из прислуги, вос- пользовавшись отсутствием хозяев, угощается из початых бутылок, но уже в следующую секунду поняла, что ошиблась. Неведомый господин по- дался на шум и взглянул на Катерину, вроде бы даже дружелюбно. Странный полувздох-полувскрик заставил Катерину обернуться: в две- рях стоял Владимир, но каково же было его лицо! Оно испугало женщину много больше появления неведомого ценителя Карамышинских коньяков - не владея собой, она сделала несколько инстинктивных шагов прочь и рухнула в объятия господина во фраке. ..................................................................... Очнувшись, она поняла сперва, что едет; рядом был Владимир, вместе они укрывались от холода его шубой, одной на двоих. Сдавливающая тош- нота подступила к горлу - она вспомнила саднящий плесенью земляной запах изо рта, холодные, твердые, как диабаз, пальцы господина во фраке и вновь едва не лишилась сознания... - Володя, что это... что это было... куда мы едем... Он привез ее в одну из трехрублевых гостиниц на Выборгской сторо- не, послал мальчишку за вещами, и, пока тот не вернулся, оба дрожали, не проронив ни слова. В ту ночь у Владимира ничего не вышло. Неделю спустя он уехал за границу. 3. Зрелой осенью 1915 года в доме на Большой Дворянской сестры Кара- мышинские провожали своих женихов - свежеиспеченных артиллерийских подпрапорщиков, Антона Балашова и Василия Чибиса, получивших назначе- ния на Юго-Западный фронт. Пили шампанское, больше, чем обычно. Алкоголь, не пьяня, вызывал какую-то отрешенную беззаботность, как это и бывает всегда на военных проводах да еще на похоронах - обе парочки сидели vis-a-vis и мирно беседовали о чем-то, как если бы будущее было знакомо им, подобно пар- титуре бетховенской "Fur Elize", разученной когда-то в неправдоподо- бно-далеком детстве: - Я не люблю этот дом, Вася. Здесь застрелился отец, мы тогда ма- ленькими были совсем... Я почти не помню его... Знаю только, что он обожал нас с Алисой, и что его погубили другие люди... Анна высвободила свою ладонь из ладони Чибиса, неловко взяла за тонкую ножку пустой бокал, наклонила его, играя отражениями: - Я не знаю, почему отец поселился здесь... Тогда это была улица кухарок и прачек с Адмиралтейской части, приличные люди стали стро- иться здесь позже... я не знаю, почему, но мне хочется... мне хоте- лось бы понять это... мне кажется... Она вдруг вскинула голову: - Все это ерунда... Мы поженимся и уедем отсюда... Правда, Вася?.. когда кончится война... в Лондон или куда-нибудь... Чибис снова взял ее за руки: - Дай-то Бог, Аня... Он вдруг вспомнил университет, долгие зимние вечера в химической ла- боратории, пергаментное, никогда не улыбающееся лицо приват-доцента Щеглова, известного на факультете своим черным сарказмом - почему-то вспомнились его причудливо-безупречные силлогизмы по поводу техничес- кой безграмотности социалистов, вопреки, казалось бы, насущной оче- видности, до сей поры не знающих толку в адских машинах... Василий представил воочию, как Щеглов кривит рот, размашисто выписывая плохо заточенным карандашом нехитрые расчеты: - Вот, господа - из вышесказанного с неизбежностью следует вывод: учитесь. Учитесь прилежно, и это, как минимум, спасет мир от неоправ- данных жертв вашей находчивости... ..................................................................... - Гей, Вася, Аннушка!.. Вы что там - спите, никак? - Балашов, только что над чем-то хохотавший самозабвенно, вновь гремел своим ба- сом, - Айда к нам!.. - он принялся размахивать початой бутылкой, словно флагом, - Да вы - словно осенние мухи какие - доколе будете отлынивать, а?.. Сей же час сюда - не то я напьюсь в одиночестве, словно дьячок на Пасху... вам будет совестно и неуютно... Они выпили еще. Потом завели патефон, потом забыли про него и при- нялись терзать фортепьяно, уже изначально небезупречно настроенное - где-то часа через три они выдохлись совсем, отдавшись тесной услужли- вости диванных подушек. Ближе к утру Антон Балашов почувствовал, что и в самом деле пере- брал. Он поднялся на ноги, с трудом восстановил в памяти местонахож- дение уборной и до крайности нетвердой походкой побрел прочь из гостиной. Четверть часа спустя ему, как будто, стало несколько лучше: он вы- мыл лицо и, не вытирая его, пошел было назад, однако едва сделал не- сколько шагов, как подкатившая волна горячего удушья наполнила все его тело, от подошв до макушки. Балашов оперся потными руками о стену и задышал тяжело, как собака. Он простоял так несколько минут, прежде чем прошел жар, столь же неожиданно, как и нахлынул, - и вдруг ощутил себя вполне трезвым, исчезло даже неприятное ощущение в желудке. Хо- телось свежего воздуха - он раздумал возвращаться в душную гостиную и принялся бродить по комнатам без всякой цели, любуясь ночной торжест- венностью мебели, фасеточными отблесками лунного света, сочащегося сквозь межгардинные паузы на зеркала половиц... В коридоре второго этажа кто-то забыл выключить электричество. Мысль об этом почему-то развеселила Балашова - он хмыкнул вслух и тут заметил, что свет горит также в кабинете Карамышинского, дверь в ко- торый была открыта на треть. Движимый вдруг проснувшимся любопытст- вом, Балашов сделал несколько шагов и осторожно взялся за бронзовую витую ручку... Алиса пребывала в том не имеющем названия, однако знакомом всяко- му состоянии между сном и не-сном, которое бывает, если кого-то, к примеру, сморит дорогой, либо на каком-нибудь скучно-торжественном собрании, где сменяющие друг друга ораторы сыплют песок незначащих слов как бы единым, одолженным где-то по случаю напрокат тенором. В полудреме она заметила, как Балашов встал и вышел куда-то. Видимо, после этого она заснула, так как вернулся он как будто бы тотчас же. Она легко открыла глаза и, глядя на него в упор, словно бы умыла ей самой еще непривычным, материнским взглядом влюбленной женщины: - Где ты был, Антоша? Балашов присел рядом, взял рукой ее заголившуюся щиколотку. - Там, наверху. Там кто-то приехал. Какой-то ваш родственник, Аполлинарий Максимович. С вечера, должно быть - мы и не заметили. Я во- шел в кабинет - он сидел там и пасьянсы раскладывал. Раскладывает се- бе - а карта все не ложится да не ложится: я смотрю, а у него валет пик не в масти - потому и не получается ни черта. Ты слушаешь меня, Алиса?.. Ну так вот, я ему заметил, что валет пик... Он вдруг вски- пел словно бы от укуса: "Это, - говорит, - молодой человек, наш, Ка- рамышинский пасьянс. Особый. Другим не чета. Да-с." И карты смешал. Чудной он у вас какой-то, Алиса - смотрит так на меня - словно бы на- смешливо, но не по-злому, а как-то... иначе... "Что ж, - говорит, - молодой человек, поднялись, так сказать, по зову Родины? Добро..." Мне бы обидеться, Алиса, на это "так сказать", а - не могу почему- то... "Как же Вас звать, молодой человек?" Я назвался. "Стало быть, оставляете Алису... дожидаться... Ну, а коли не дождется - что Вы по этому поводу думаете, Антон Игнатьевич?" И как бы гипнотизм какой-то: стою - слова сказать не могу - только плечами пожал, мол все под Бо- гом, и так даже лучше в чем-то: быстрее. Тут он как-то весь напрягся. "Не понимаю Вас, Антон Игнатьевич, что быстрее?" "Ну как же, - гово- рю, - есть же какое-то природное предопределение - чему быть, а чему не быть, что гармонично, а что нет - словом, как ваш пасьянс - масть к масти, достоинство к достоинству." Он, как видно, проглотил; только так хмыкнул, словно бы от удивления: "Что ж, молодой человек, поз- вольте тогда спросить Вашего мнения - сколь долго еще длиться войне, как Вы рассудите?" Я сказал, что по всему - ресурсы противника на ис- ходе, и в ближайшие полгода следует ожидать перелома в ходе боевых действий, и что дальнейший ход кампании будет уже подобен загранично- му походу русской армии 1813 года, и все такое - он вдруг, как будто, потерял интерес к собственному вопросу - поскучнел, грустно так мне в глаза глядит и говорит тихо: "Что ж, юноша, дай Бог подольше Вам со- хранить сию невинность... Здесь в шкафу сохранился графинчик Бехеров- ского ликера - не желаете ли пригубить со мной... за Ваше возвраще- ние..." господи, Алиса, да что с тобою... как ты на меня смотришь... что я такого сказал?... ------------ Прапорщик Балашов погиб три месяца спустя в Галиции. Алиса Карамы- шинская осталась в России, революция занесла ее в Екатеринбург, где потом она вышла замуж за совслужащего. Что касается Василия Чибиса и Анны, то им действительно довелось пожениться - подслеповатый батюшка венчал их в русской церкви в Праге дождливой осенью двадцать первого. Вместе они повидали многое - и знакомый Анне с детства Лондон, и Бер- лин, сочившийся русской речью, словно надрезанный лимон - умер Василий Чибис много позже, в тридцатом, в туберкулезной лечебнице недалеко от Марселя. Деньги на похороны пришлось одалживать у Владимира Кирилло- вича Карамышинского с превеликим трудом. 4. - Эй, есть тут кто?.. А?.. Ч-черт - уже рука устала... Есть кто живой?.. Кажись, колупается кто-то... Точно - шаги... да... Эй, Изь- ка, слышь,там ходит кто-то, за дверью... стало быть, открывать не хо- чет... Ну, что ты будешь делать!.. Эй, там, за дверью, открывай, рус- ским языком тебе говорят - открывай, ордер у нас, самим Зиновьевым подписанный, понял?.. Не понял... Изька, где ты там шляешься, кишка собачья, крикни ему хоть по-храмцуски, раз он по-русски не понима... а, вроде - отпирает... ну, слава тебе, Царица Небесная - не оставила нас, грешных... ... Их было двое - широкомордый, похожий на кота, веснушчатый ку- банец Колька Кисеев и очкастый еврей Изя - постаревший Степаныч оки- нул вошедших безрадостно-равнодушным взглядом, каким обычно глядят, к примеру, на издохших кошек, ненадолго задержал его на носу еврея и его очках, наполнивших комнату нескромными бликами, и брезгливо хмык- нул. - Вот, дед... гляди: у нас ордер. Жить, стало быть, здесь будем, вот что... Степаныч в ответ вновь хмыкнул и сощурился, словно бы даже весело: - А позвольте-ка мне, старому, спросить вас, гости дорогие: где вы такие служите, что вас к честным людям подселяют? А? - Экий ты любопытный, дедушка, - много будешь знать - плохо будешь спать... показали тебе ордер - все... твое дело крошечное, понял?.. - Кисеев слегка обиделся, - Или ты, дед, что против имеешь, а?.. Старик что-то пролепетал одними губами и покачал головой. - Про чека, дедушка, слыхал? Вот мы там и служим, - отозвался вдруг второй из пришельцев, - звать-то тебя как? А то мы с Колей представились вроде как... Час спустя они сидели в Карамышинской кухне и запивали разведенным спиртом пайковую Кисеевскую тушенку. Степаныч, по-прежнему непри- ступный, все же мало-помалу разговорился: - ... С осени осьмнадцатого... ни слуху ни духу... говорят, все за границу подались - и барышни, и хахели ихние... а то - может и в жи- вых уж нет никого - кто ж знает... - Как же ты, Степаныч, жил все это время? Пайка тебе, вроде как, не полагалось?.. - Как жил... как жилось, так и жил... продавал кое-что... там в кладовой Буржули девяносто первого года... снабжал ваших комиссаров... уж больно комиссары - они до французских вин охочие... так-то... - Ну ты, старик, про комиссаров-то не больно ври... - Кисеев до- вольно икнул - Лучше того... принес бы этого буржу... как его... а?.. Изька расхохотался: - Брось, Коля... Спохватился!.. Было б Буржули у Степаныча - не видать нам с тобой этого ордера, как своих ушей... и дураку понятно... Степаныч нахохлился: - Я вам как людям - а вы как эти... экспопираторы... Теперь уже расхохотались оба: широким, плоским смехом - Николай, и отрывистыми, похожими на кашель, клокочущими звуками - Изя. - Ну, дедушка... тебя, по всему, могила одна исправит... поставил бы чайку вскипятить, что ли... За чаем пошла в ход вторая фляга. Кисеев, жадный до спиртного, вскоре совсем размяк. Женственная мягкость кресла навела на него ка- кую-то лирическую, в его понимании, полудрему - он перестал замечать кого бы то ни было и лишь бормотал невнятно: - ... Ты, старичок, того... понимать должен... мы с Изькой два с половиной года... под Новоград-Волынским еще... там такое было, не приведи, господи... все в штаны наклали, все - от командарма до бля- дей эскадронных... думаешь, легко это... шляхта... когда мы их руба- ли, когда - обратно они нас... погано... в землю зарыться и спать... так-то... городок этот, Новоград-Волынский... грязь... народ там пар- шивый, жиды да поляки... смотрят, словно рыбы... ни черта не добьешь- ся... Он на миг замолчал, прикрыв глаза: - ... и чего ты, старичок, ерепенишься - не пойму... жил себе, как кот при кухне... в тепле, в сухе... сыт, обут... вона какую морду разъел... ты, дед, возьми в толк: нам в эти годы одна только мать - сыра земля навозную титьку сосать давала,так-то... ан, выжили все ж... Речь его, замедляясь, становилась все тише и неразборчивей, нако- нец он потянулся сладко в своем кресле, голова его упала на бок, и через минуту он уже храпел неровным, с подсвистом, храпом человека, привыкшего ночевать под открытым небом. Степаныч окинул его взглядом, полным давешней брезгливости, затем обернулся к Изьке. - Из евреев, стало быть? - Из евреев, - послушно подтвердил Изька. - Вот оно как... Времена... Прежде - таких сюда на выстрел не под- пускали... порядок был... так-то... Степаныч задумался. - До войны чем промышлял? - Учился. Родители лавку держали в Одессе. Только я отбился от них... - Оно и видно, что отбился... - Степаныч невесело покачал голо- вой, - Нынче всякий... отбился... Он с шумом отодвинулся от стола: - Ладно... Пойдем, что ли... покажу дом... Они пошли осматривать комнаты, пудовой толщей гардин отрезанные от уличных драм минувшего пятилетия - в стоячем воздухе их разъединенных объемов уже жил предательский дух затхлости, напрочь подмявший под себя те особенные и прекрасные запахи, что излучают дорогие вещи: ме- бель, книги, ковры в старинных наших домах... Покой был полным - даже муха слыла там давно не виданной гостьей - влетевшая с шумом, едва Степаныч отпер дверь в гостиную, она сделала два или три ломаных кру- га и тут же села на подлокотник одного из кресел, будто бы пристыжен- ная... - Здесь фортепьяны стояли... дорогая штука - барышня старшая бало- валась иногда... В прошлом месяце продал одному... ну, еврею, в об- щем... так, на это и живу пока... и то сказать - цену хорошую дал - год назад никто бы не позарился, а сейчас глядишь - уже ищут... надо, дескать, фортепьяны, хоть удавись... во как повернулось все... да ты слушаешь меня?.. Изька стоял к нему спиной и разглядывал корешки иностранных книг в шкафу. - Ты, никак, на книги вылупился?.. Кумекаешь не по-нашему, стало быть? - Не без того, дедушка, - ответил тот, продолжая изучать перепле- ты, - это кто ж у вас тут по мукомольному делу шел? - По мукомольному-то?.. Это, видать, старого хозяина, Аполлинария Максимовича книги... Так и стоят здесь, в память о покойном... - Покойном?.. Он что - умер?.. Когда?.. - Давно... В девяносто шестом, иначе - седьмом году... Руки нало- жил... Застрелился, стало быть... Аккурат - здесь же, на втором эта- же... - Степаныч задумался, - Да только не иначе - помогли ему... - Как помогли?.. Он что - не один был, когда стрелялся?.. - Один... - Ну так как же тогда?.. - Воля твоя - а только если кто без помощников руки на себя накла- дывает, тот потом не является честных людей пугать... - Вот как... Веселенький у вас домик... Изька вытянул из шкафа наугад какой-то фолиант, раскрыл его, про- вел ладонью по шмуцтитулу: - С ума сойти... книги... не помню, когда и в руки-то брал... Он перелистнул несколько страниц, потом с шумом захлопнул том: - А барин ваш-то - старинного воспитания, никак, был человек: вон - Шиллер в подлиннике... не все ж по мукомольному... а?.. да только Шиллера уже лет тридцать никто не читает в России... Хотя тебе не понять этого, Степаныч... Изька щелкнул языком. - Стало быть, Степаныч, на книги досель покупателя не нашлось, а?.. Он расхохотался. - Ты, нехристь, чему смеешься - не пойму... - Степаныч заметно обиделся, - Пристал, что березовый лист... хозяин старый - он какой бы ни был, а не твоего уже суда, хоть всю чеку сюда скликай... так- то... и книжки ему, по всему, не больно-то нужны теперь... и на фор- тепьянах он нынче не игрец... - Степаныч лукаво усмехнулся, - а ты - молод пока мне жизнь проповедовать... от горшка два вершка, а туда же... Изька почувствовал, что перебрал: - Ладно, Степаныч, хорош... Поведай-ка мне лучше вот что... - вот ты сказал, являлся этот ваш Аполлинарий Максимович кому-то... - Известно, являлся... И приемному своему - Владимиру Кириллычу, и дочкам... Прокофию, дворнику однажды привиделся - зимой это было, будто бы стоит и снег с ног своих отряхает просяным веником... Проко- фий потом икал до вечера,.. а после - запил... да много кому являл- ся... - А тебе, Степаныч?.. - Изька ощутил вдруг какое-то неодолимое же- лание докопаться до чего-то, в чем старик стыдится сознаться даже се- бе самому. - Я-то... мне... нет, никогда... да, ни разу... Бог миловал... других - да, должно - за грехи это... а меня, видать, иначе как-ни- будь потом - а только не приводилось своими глазами-то... Старик, казалось, забыл про собеседника и просто размышлял вслух: - ... Иное дело - странности бывают... другой раз вещь какую не найти - к примеру хотел сахарницу серебряную на Сенную снесть - уж сговорился с одним... словом, открываю буфет - нет ее!.. беда, одним словом - уж я доподлинно знал, что в буфете - и пыль вытирал всякий раз, и при господах еще... ну, думаю, никак - кто наведывался... по- размыслил - куда там: следы б остались... словом, ерунда выходит... облазил весь дом - нашел: в ящике стола!.. как туда занесло, зачем - Бог знает... Ну, ладно, думаю, снесу назавтра... Назавтра суюсь в ящик - пусто!.. Словно черти вылизали... Лезу в буфет - вот она, сто- ит, родимая... будто не было ничего... - И что же, Степаныч, снес на Сенную? - Снес-то я снес, да только почти что без толку: ушел покупатель... Отдал за четверть цены татарину... чтоб назад не нести ради... - И только-то, Степаныч!.. Такое и я тебе расскажу, вот слушай: евреям вера свинину есть не велит, слыхал наверное... ну так вот, я еще мальчишкой был - мы с другими такими же на Ланжероне у вдовы од- ной поросенка украли... стало быть, в мешок его - и ноги... убежали на лиманы, спрятались с людских глаз долой... одним словом изжарили поросенка того и съели... и домой, как ничего и не было... вот, а два дня спустя я вдруг заболел - да сильно, аж сознание терял... родители доктора дорогого пригласили из выкрестов... думали, все, без толку... ну вот, оклемался, слава Богу, - после доктор этот мне и говорит как- то, что я в бреду чудные слова говорил - что, мол, все прощения про- сил у какой-то Великой Свиньи... "Что, - говорит, - на уме у этого жиденка - диву даешся!.." Степаныч невесело покачал головой: - Да не в том дело, пойми... Он вдруг вскинулся, и как бы впервые посмотрел в глаза собеседни- ку: - ...а ведь, твоя правда - видел я его раз, Аполлинария Максимови- ча... ровно как тебя сейчас, видел... В девятнадцатом это случилось, зимой... мороз тогда лютовал - хлеще некуда... Сижу как-то вечером на кухне - время коротаю... вдруг слышу, будто по стеклу кто стучит ле- гонько... а время тогда было - сами знаете: откроешь - беда, не ровен час, не откроешь - и того похлеще... Ну, словом, пораскинул - уж больно тихонький стук, мужик так стучать не станет, и любопытство ра- зобрало: к стеклу приложился - гляжу, вроде баба на улице... стоит, мерзнет... меня тоже увидала, кричит: "Степаныч, открой." Ну, думаю, вроде - из своих кто-то, пошел открывать... Ну вот... как вошла она, значит, в кухню, сюда, платок размотала - гляжу, Матерь Божья, да ведь это барышня старшая, Алиса:.. "Милый, - говорит, - Степаныч, дай хоть хлебушка корку - два дня не ела..." Накормил я ее, обогрел, сели разговор разговаривать. Ну, я, понятное дело, спрашиваю, как водится, про житье-бытье, давно ли в Петрограде и все такое... Она отвечает не глядя, что, дескать, пару дней как приехала - потом вдруг голову как подымет да как посмотрит мне в глаза - аж пробрало всего, словно бы в пропасть какую заглянул, ей-богу: "Ищут меня, Степаныч, ищут за Синицкого... нельзя мне в Петрограде больше - завтра же уеду..." Синицкого того я знал - хахель ихний, тоже из офицеров... перед самым переворотом сошлись... Ну, думаю - чур меня, старого: скорей бы ночь прошла - а там: вот дом, вот порог... Бог не выдаст - свинья не съест... Словом, трухнул маленько... Не без того... Ладно... посиде- ли-порядили, собрались уже было спать укладываться, ан, она вдруг ключи у меня просит. "Надо, Степаныч, кое-что из вещей прибрать..." Ну, я ключи, понятно, даю - что мне ключи-то прятать, а только смекаю я, не найдет она, чего ей надо... Словом, возилась она с час - не меньше того - потом ко мне, так, мол, и так, Степаныч - а я что: меня вдруг муть такая окутала - я и говорю, что, дескать, Василий с фронта приезжал той осенью, так же вот ключи у меня брал, а уж как там - я за ним не присматривал... Лжу сочинил, одним словом... а взаправду если - сам же я все то, что она искала перепрятал... место надежное, не здесь вовсе... Ну вот, она, понятно, в слезы - а делать нечего... Наутро ушла как пришла - с узелком... Ну, я на радостях-то и залил душу: тогда еще было из чего выби- рать... Вот... уж не помню, чего ради - а решил вдруг по дому пройти - посмотреть, не взяла ли чего гостья давешняя... сказано - сделано: поднялся наверх, да в кабинете на н е г о и наткнулся... сидит, вроде как книжку читает... Я как увидал - стою, что столб телеграфный - он тоже меня заметил и говорит не спеша, дескать, славно ты, Степа- нушка, дом блюдешь и все такое... долго говорил... и про те вещицы, что Алиса искала - что да как, какие он купил для супруги своей, ка- кие по наследству от матери пришлись... даже цены называл старыми деньгами... вот как... я стою - ни жив ни мертв - чувствую только, как силы из меня уходят, прямо как если дыру в кувшине случится про- делать... Хотел было крестным знамением его - руки не поднять... ну, думаю, конец настал божьему грешнику... И тут вдруг слышу - стук вни- зу, да настойчивый такой, не как давеча - о н, видать, тоже услы- шал, - речь-то прервал свою, нахмурился - и вдруг исчез, что дым бе- резовый... веришь ли... Я, делать нечего, вниз спускаюсь - а в коле- нях дрожь такая, что дай Бог... отпер дверь, гляжу, а там парень один знакомый, Макар Щеколда - посыльный от Фогельсона,.. живо, говорит, Степаныч - водки, цельный штоф необходим - начальство собралось отме- тить кой-чего, а водки нету... Ну, я его мало - не расцеловал... Та- кие дела... А больше о н не являлся... Я две ночи не спал после - боялся, а потом пообвык... А что до тех вещиц - то ты, если чего - в голову не бери, слышь, я их уж и продал все, так-то... И Степаныч снова заулыбался лучезарно... Улыбнулся и его един- ственный слушатель - тихой улыбкой понимания, как улыбается на базаре один сильный мужчина другому сильному мужчине. - Ладно, старик, чего там,.. Показывай лучше, где спать ложиться - завтра на службу... ...После, устроившись на ночлег, Изя достал из немецкой полевой сумки огрызок карандаша, записную книжку и в мишурном свете свечного огарка одному ему ведомым почерком, глотая слова, отдал бумаге услы- шанное. Вышло совсем немного - слов семьдесят... ------------------- Месяц спустя обоих чекистов перевели в Москву. На расставанье Сте- паныч неожиданно одарил их карамышинскими безделушками: серебряной папиросницей Кисеева и теплым шерстяным башлыком - Изьку. - На, носи, вражина Христова, здесь тебе не Одесса... - пробормо- тал старик, прощаясь, и цепкие глаза его как будто потеплели, быть может - впервые за эти годы. Помер Степаныч год спустя, от испанки. Дом к тому времени перепол- няли случайные жильцы, ударными, вполне в духе тех лет, темпами при- водившие в негодность все, до чего в состоянии были дотянуться. Впро- чем, интерьеры устояли до некоторой степени, и в двадцать шестом вла- сти сподобились устроить в особняке районный ЗАГС, каковой и просуще- ствовал в нем вплоть до рокового попадания немецкой авиабомбы осенью сорок второго. В сорок четвертом руины огородили забором и несколько лет спустя отстроили на расчищенном месте нечто унылое, квадратное, безвкусное и неряшливое - словом, вполне достойное жителей страны, называемой Россия.
Автор: Лев Усыскин
| |
